lib.vvsu.ru/books Название: Семиотика
Автор: Степанов Ю.С., редактор:
winkoilat 
ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ

ОБЛОЖКА
ПРЕДИСЛОВИЕ
1 ФАКТЫ И ПЕРВЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ
2 НАПРАВЛЕНИЯ В СОВРЕМЕННОЙ СЕМИОТИКЕ
3 ОСНОВНЫЕ ЗАКОНЫ СЕМИОТИКИ
ПРИМЕЧАНИЯ

4 Эквивалентность

В общей форме закон формулируется просто: один знак может быть эквивалентен другому. Но установить и описать хотя бы основные случаи его действия, пожалуй, труднее, чем для других законов.

Действие этого закона связано с проблемой тождества: два знака должны быть различны и в то же время тождественны в том или ином отношении. Все дело, следовательно, в том, чтобы определить различные линии отношений, в которых имеет смысл семиотически изучать эквивалентности знаков. Мы остановимся здесь только на двух таких линиях: первая – «вверх» – «вниз» по семиотической лестнице, и эти слова теперь уже не метафора, а имеют точный семиотический смысл, так как нам известна иерархия систем (см. таблицу в III, 1 и в III, 3); вторая линия – «вширь» (в пределах одной ступени семиотической лестницы). Можно было бы сказать иначе, в особенности тогда, когда мы будем говорить о естественном языке и искусственных языках типа символической логики: «вверх» – «вниз» значит в парадигматическом отношении, «вширь» – в синтагматическом отношении (эти термины разъяснены в разделе «Лингво-семиотика», II, 3).

Начнем с парадигматических отношений. Мы уже видели при описании морфов и фонов, вариантов фонем, что чем абстрактнее знак, тем меньше у него ограничений в позиции при употреблении, тем большая у него свобода встречаемости в разных позициях. Так, из двух фонем меньше ограничений встречает та, у которой меньше существенных (дифференциальных) признаков, чем у другой фонемы той же категории: в русском фонема «д» имеет все те же дифференциальные признаки, что и фонема «т», но сверх того еще признак звонкости, которого нет у «т», значит, последняя должна иметь большую свободу встречаемости. И действительно, в русском языке фонема «т» встречается в общем в том же количестве случаев (позиций), что и «д», но еще и в конце слова, где она представляет и саму себя и невозможное в этой позиции «д»: кот  = 1) код, 2) кот (животное). В этом случае в конце русских слов мы встречаемся с эквивалентностью двух знаков, фонем «т» и «д», но эквивалентностью несимметричной: «д» заменяется через «т», но не обратно.

При движении от фонов к фонеме или от морфов к морфеме эквивалентность делается более полной: любой из морфов представляет морфему, любой из фонов – фонему и обратно – фонема представляет любой из своих фонов, морфема – любой из своих морфов. Явление эквивалентности при таком движении «вверх» – «вниз» даже как будто значительно усиливается: чем абстрактнее ярус семиотики, тем больше знаков низших ярусов этот абстрактный знак представляет. Например, знак детерминации (см. раздел «Абстрактная семиотика», II, 4) представляет и отношения между фонами, и между морфами, и между значениями одного слова, и еще другие конкретные отношения. Но ограничение остается при этом в другом: более абстрактный знак, хоть и представляет большое количество более конкретных знаков, однако относится к иной знаковой системе, чем они: знаки символической логики, когда ими описывается система фонем, принадлежат к иному языку, чем фонемы; знаки фонем, когда ими описываются и классифицируются звуки речи, принадлежат к иной семиотической системе, чем звуки речи; бумажка, болтающаяся на прутике, принадлежит к иной семиотической системе, чем порхающая бабочка (см. «Биосемиотика», II, 1). Все можно обобщить так:

1. В парадигматических отношениях– при движении «вверх»–«вниз» по ярусам семиотических систем отношения эквивалентности носят модельный характер: знак одного яруса является моделью знаков другого яруса, моделирует те или иные его свойства.

2. В синтагматических отношениях эквивалентность проявляется иначе. Тут возможны такие основные случаи эквивалентности:

А. Оба элемента встречаются в одном и том же окружении, в одной и той же позиции. При этом, в свою очередь, возможны два случая:

Аа) элементы взаимозаменимы, и при замене все в совокупности, то есть и заменяемые элементы и их окружение, остаются тождественными, эквивалентными друг другу: между бревен – между бревнами – такой случай;

Аб) элементы взаимозаменимы, но при замене все в совокупности тождества не сохраняет: на стол–на столе.

Б. Оба элемента не встречаются в одной позиции. В таком случае их непосредственное сравнение невозможно, например: я иду–мы идем, невозможно ни я идем, ни мы иду. В этом случае нужно рассматривать как элемент все сочетание в целом и дальше поступать так, как в случае А.

Случай типа Б представляет самый большой интерес для общей семиотики. Во-первых, потому что он очень часто встречается в низших семиотических системах, таких, где знак не полностью выделим. Для иллюстрации этого случая можно просто перечитать то, что сказано о позах в разделе II, 3. Во-вторых, этот случай интересен, потому что очень часто встречается и в абстрактных семиотических системах типа символической логики, значительная часть правил которых сводится к правилам установления эквивалентности, когда эта эквивалентность не очевидна с первого взгляда, то есть к выявлению скрытой эквивалентности.

Б ЗАКОНЫ, ЗАВИСЯЩИЕ ОТ ПОЗИЦИИ НАБЛЮДАТЕЛЯ (ПРАГМАТИКА)
5 Материальное – идеальное

Поскольку все знаковые системы, все семиотики, располагаются в континуум, ряд по убыванию энергетической силы (или релевантности) знака: биосемиотика -> этносемиотика -> лингвосемиотика (звуковой язык) -абстрактная семиотика и убывание энергетического уровня знака происходит до тех пор, пока знак, как это имеет место в абстрактной семиотике, не становится только информационным явлением, постольку различие между, с одной стороны, материальным знаком и знаковой системой (соответственно, конкретными семиотиками) и, с другой стороны, идеальным (соответственно, абстрактной семиотикой) не составляет резкой границы, а заключается в различии между энергетическими сильными явлениями и энергетическими слабыми, последние и называются информационными, или в данной связи идеальными.

Здесь возникает чрезвычайно важный вопрос об отношении абстрактной семиотики к конкретным – био-, этно-, отчасти лингво- (поскольку она в определенной своей части – конкретная семиотика). Вопрос этот важен, потому что абстрактная семиотика – наука того же типа, что и математическая, или символическая, логика, и, конечно, было бы очень важно и интересно знать, как, с точки зрения семиотики, решается вопрос об отношении между абстрактным теоретическим знанием таким, как символическая логика, и конкретными эмпирическими науками, не вносит ли семиотика чего-нибудь нового в решение этого вопроса. Вот как освещается вопрос с точки зрения той теории семиотики, которая принята в этой книге.

Абстрактная семиотика – явление двойственное. С самого начала, в предисловии, мы обращали внимание на эту двойственность. С одной стороны, всякая абстрактная семиотика (например, структурное описание языка; символическая логика) есть наука, имеющая своим предметом общие языковые отношения, рассмотренные в абстракции от их конкретного материального воплощения в той или иной семиотической системе. Как наука абстрактная семиотика находит себе место в двучленном ряду, состоящем из конкретного, наблюдаемого, уровня и абстрактного, представляемого, уровня, а именно: во втором, абстрактном разделе этого ряда. Содержание этой науки относится к представляемому уровню (см. II, 3). Общие языковые отношения представлены в абстрактной семиотике в наиболее полном и чистом виде. Другой, конкретный, раздел этого двучленного ряда занимают конкретные семиотики (био-, этно-, лингво-), предмет которых языковые отношения в том или ином конкретном воплощении. С другой стороны, всякая абстрактная семиотика есть семиотическая система, «язык». Как язык абстрактная семиотика занимает место в длинном, многочленном ряду знаковых систем, открытых к настоящему времени в природе и обществе (см. таблицу из десяти ступеней в III, 1), члены этого ряда располагаются по убыванию энергетического уровня. Абстрактная семиотика в этом ряду занимает последний ярус, воплощая такой язык, в котором энергетический уровень доведен до минимального предела, а информационный – выступает поэтому в наиболее чистом виде.

С точки зрения излагаемой в этой книге теории семиотики нет никакого двойственного или двоичного, вообще окончательного по количеству уровней, разнесения языковых явлений, в частности знаков, между или конкретным или абстрактным уровнем. Уровней может быть любое количество: в современной семиотике их столько, сколько самих семиотик, с присущим каждой особым явлением знака, и даже с еще более дробным, ступенчатым делением по уровням знаковости внутри каждой из них.

Сведение многочисленного ряда семиотических систем к двучленному, принятому во всей наухе (уровень наблюдения – уровень представления), резкое разделение длинного грамматического ряда одной чертой есть лишь существующее «де факто» положение, положение, несомненно, оправданное, объясняемое глубокими причинами, и все же, с чисто теоретической точки зрения, не единственно возможное. Другое возможное положение заключалось бы в том, чтобы каждому научному понятию, и теории в целом, приписывать один из многих уровней абстракции. Грамматическая категория дает прекрасный пример этого. Именительный падеж женского рода, именительный падеж мужского рода, именительный надеж среднего рода; далее – винительный надеж мужского рода, винительный падеж женского рода и т. д. составляли бы, с этой точки зрения, один ярус, были бы понятиями первой ступени абстракции, они суть почти наблюдаемые факты, но все же и не вполне наблюдаемые, поскольку представляют собой уже некоторый класс частных проявлений каждого падежа в сумме слов. В той степени, в какой они не вполне наблюдаемые факты, они гипотезы, «слегка гипотезы», такова же и та теория грамматики, которая занимается такими фактами. Именительный падеж вообще, винительный падеж вообще, родительный падеж вообще и т. д. – другой ярус, факты более высокого уровня абстракции, еще менее наблюдаемые, еще более гипотезы; такова же и занимающаяся ими теория грамматики. Падеж вообще – факт еще более высокого уровня абстракции, занимающаяся им теория в гораздо большей степени состоит из не проверяемых непосредственно понятий – конструктов. И мы в действительности знаем, что существуют разные теории одних и тех же падежей (Л. Ельмслева, Е. Куриловича, Р. Якобсона). Однако фактически в науке принято не многочисленное деление по степеням абстракции, а двучленное: предмет относится либо к наблюдаемому, либо к представляемому уровню науки. Вернемся к этому теперешнему положению.

В некоторых семиотических работах признается только два уровня знаковых систем: уровень наблюдения (конкретный, материальный или называемый еще как-либо иначе) и уровень конструктов (абстрактный, идеальный) – по аналогии с тем, что имеет место в научном познании (см. выше). Особенности абстрактной семиотики как науки переносятсй на ее особенности как знаковой системы. С этой точки зрения знаки относятся к абстрактному уровню: знак есть идеальное. И знак как идеальное лишь воплощается, проявляется в материальном явлении. Знак в этом смысле смешивается с объективно существующим материальным знаком, языковым и другим, и свойства идеального знака «как конструкта» переносятся, экстраполируются на материальный знак (Ф. де Соссюр, С. К. Шаумян, иногда Л. Ельмслев) 16.

Сущность языка с такой точки зрения заключается в том, что он – система идеальных знаков, которые определяются лишь как пучки чистых отношений; и эти идеальные знаки только проявляются, «манифестируются» в чем-либо материальном. Поскольку тем самым признается только два уровня – идеальный (уровень конструктов) и материальный (проявление знаков), поскольку следуя этой точке зрения, мы должны были бы в таблице знаковых систем (см. стр. 82) провести резкую черту между клетками VIII и IX: все, что ниже этой черты, было бы идеальным знаком, знаком в полном смысле слова, а все, что выше этой черты, было бы не знаком и не знаковой системой, а лишь проявлением знаковой системы, ее более или менее случайной материальной оболочкой.

Такое понимание знака, которое мы находим у де Соссюра и некоторых других авторов, есть, если рассуждать с последовательной семиотической точки зрения, смешение разных явлений и имеет причиной двоякую сущность самой абстрактной семиотики 17.

Тот факт, что абстрактная семиотика занимает место в многочисленном ряду языков, разъясняет, в частности, некоторые парадоксы логических языков (см. ниже о парадоксах Рассела).

Но раз уж гносеологический вопрос о соотношении абстрактной и конкретных семиотик сам составляет содержание семиотического закона о материальном-идеальном, то нельзя ли объяснить семиотически и то, что так долго и упорно удерживаются противоречивые толкования этого соотношения семиотик? По-видимому, это возможно. Такое положение дел связано с тремя следующими семиотическими законами и разъясняется третьим из них.

6 Диапазон знаковости. «Язык – менее язык – еще менее язык – не язык»

Знаковая система есть система, передающая информацию, отличную от энергии (закон 1). Поэтому мы признаем, что знаковые системы существуют объективно, независимо от того, наблюдает их человек или не наблюдает, в той мере, в какой мы признаем, что в природе, особенно в живой природе, существует обмен информацией. Гамма знаковых явлений в диапазоне I–IV таблицы III, 1 дает представление о знаковых системах, независимых от восприятия их человеком.

Однако в диапазоне систем, действующих в человеческих коллективах (V–Х в таблице; см. также схему иерархии в III, 8), всякая знаковая система существует в той или иной мере осознанно тем или иным количеством людей. Если в какой-либо ситуации знаковая система совершенно не осознается человеком, то этот случай принципиально не отличается от типов I–IV, поэтому здесь мы будем говорить только о таких случаях, которые так или иначе кем-либо осознаются как знаковые. В этом случае человек может оказаться по отношению к знаковой системе в одной из трех позиций, которые можно выразить такими словами:

1) пользуется языком, но не осознает этого: он участник системы, но не наблюдатель; кто-либо другой может оказаться в этом случае наблюдателем;

2) пользуется языком и осознает: «это –язык и это – мой язык, я им пользуюсь»; он участник и наблюдатель одновременно;

3) осознает, что перед ним язык, но не пользуется им: «это–язык, но не мой, я им не пользуюсь»; он только наблюдатель (четвертым окажется здесь названный выше случай: язык существует, но человек не осознает, что это – язык, и, следовательно, не пользуется им; он не участник и не наблюдатель).

Закон, относящийся к диапазону знаковости, может быть сформулирован так: свойство быть знаковой системой в некоторой степени зависит от позиции наблюдателя.

Возможно, что этот закон следует связывать со способностью человека предсказывать явления, и свойство предсказуемости, может быть, поможет с иной стороны отделить знаковую, информационную систему от сильно энергетических, физических, взаимодействий.

«При определении, – пишет специалист по теории связи К. Черри, – немедленно возникает некоторая трудность. Как можно отличить связь как таковую, осуществлявшуюся путем использования разговорного языка или подобных эмпирических символов, от других форм причинности? Например, если я приказал кому-то прыгнуть в озеро и в страхе он выполнил приказание, то между мной и им была связь; если, однако, я толкнул его, то состояние этого человека может оказаться аналогичным, но едва ли можно говорить при этом о связи между нами. В чем же в таком случае заключается различие между моим устным сообщением и моим толчком?

Провести четкую грань между тем и другим затруднительно: различные символы, используемые животными – крики, движения, положения позы (так неудачно сказано в русском переводе.– Ю. С.), цветовая окраска, предусматривают реакции полуавтоматического, непроизвольного типа. Однако такого рода реакции все же не составляют прямых форм воздействия... На уровне человека, с его наиболее гибкой системой символов (язык), отличие от форм прямого воздействия становится наибольшим. Если я толкну человека в озеро, он неизбежно окажется там, но если я прикажу ему прыгнуть туда, то его поведение может быть самым различным» 18.

Действительно, для человеческих систем знак можно определить как то, что имеет значение. Значение же в самом общем виде определяется как частичная предсказуемость явления.

Из этого положения может следовать по крайней мере два важных следствия:

1. Любое наблюдаемое человеком явление природы (общества, действительности вообще) может быть описано как элемент языка, если оно обладает частичной предсказуемостью. Полная предсказуемость образует физический мир причинности. Но если это так, то в объективном мире должно существовать множество явлений, которые, с точки зрения человека, обладают основными свойствами языка. Таким образом, первое следствие заключается в утверждении о множественности «языков». И мы иным, дедуктивным путем приходим к тому же выводу, к которому пришли раньше, наблюдая факты.

С точки зрения наиболее общей науки о строении мира – физики, это следствие объясняется просто тем, что в мире существует множество явлений, взаимосвязанных частичной предсказуемостью. Явления, поддающиеся описанию в рамках ньютоновской физики, не могут быть языком. Если я толкну человека так, что он обязательно упадет, то ни о связи, ни о языке здесь, конечно, не может быть речи. Но если толчок, о котором говорит Черри, будет не так силен или не так направлен, чтобы вызвать это единственное следствие, то он же может быть описан как элемент языка: средство привлечь внимание; знак, равносильный выражению «Ступай прочь» и мн. др. С Черри нельзя согласиться в одном отношении: как мы видели, понятия «язык» и «символ» требует не вопроса «язык или не язык?», «символ или не символ?» и не ответа «да» или «нет», а вопроса «в какой степени язык?», «в какой степени символ?»

2. Второе следствие заключается в следующем. Значение есть частичная предсказуемость. С мерой предсказуемости связано качество быть языком в большей или меньшей степени. Предсказуемость зависит от положения наблюдателя по отношению к наблюдаемой системе. Следовательно, одно и то же явление может быть больше или меньше языком в зависимости от положения наблюдателя.

Однако в настоящее время вопрос еще слишком мало исследован, чтобы можно было решить, следует или нет связывать различие между «языком – не языком» с предсказуемостью. Дело в том, что в физическом микромире обнаружены, как известно, такие явления, в которых причинная связь определяется как определенная, частичная предсказуемость. Мы будем исходить из другого различия.

Наблюдатель, являющийся одновременно участником знаковой системы, способен оценить ее в более узком диапазоне, чем наблюдатель со стороны, в связи с тем, что там, где энергия знаковой системы сильно приближается к верхнему или нижнему пределу (верхний энергетический предел – биологическое или физическое воздействие знаков, нижний энергетический предел – абстрактность знаков), она для участника системы сливается с его биологическим состоянием (при верхнем пределе) или его духовным состоянием (при нижнем пределе). Наблюдатель же со стороны продолжает отличать такую знаковую систему как от физического взаимодействия, обмена большими энергиями, так и от кажущегося отсутствия связи.

Это проявляется, например, в том, что наблюдатель-участник не воспринимает значения некоторых мелких движений тела (частей кинеморфов) или некоторых различительных признаков вариантов фонем – некоторых акустических признаков, проявляющихся в той или иной позиции в слове и улавливаемых специальными приборами (о вариантах фонемы, см. II, 3), поскольку и те и другие становятся слишком существенными энергетическими, биологическими состояниями его организма. Но наблюдатель со стороны – врач или специалист по акустике – могут продолжать наблюдение, рассматривая, например, такие позы, как знаки-симптомы. Точно так же при приближении к противоположному пределу – при полном очищении, полной сублимации от биологического значения, например, в совокупности общественных привычек обращения с пространством, временем и проч. – можно обнаружить знаковость лишь при выходе за пределы данной культуры, при переезде в другую страну и т. д. (см. выше. «Парадокс сопоставительной стилистики»). Отсюда следует и обратное, чрезвычайно важное соотношение: наблюдатель со стороны не в состоянии объективно установить порог знаковости данной системы для ее участников, ему открывается гаммообразная (в смысле таблицы III, 1) последовательность переходов, ступеней знаковости, и он не может воспринять предел, при котором система перестает быть знаковой для ее участников. Для участников же системы знаковость данной системы существует лишь в диапазоне их осознанного восприятия. В частности, вопрос о том, что относится к языку, что существенно, а что несущественно, может быть решен только непосредственным созерцанием самими участниками 19.

После сказанного можно сформулировать рассматриваемый закон более определенно: вместо формулировки «свойство быть знаковой системой зависит от позиции наблюдателя» можно сказать: «наблюдатель извне относит к наблюдаемой знаковой системе, по крайней мере, на один ярус больше («сверху» или «снизу» шли ш «сверху» и «снизу»), чем наблюдатель-участник.

Наконец, ту же закономерность можно сформулировать и в более общей форме: наблюдатель извне отчетливо различает ступени знаковости, но не знает, сколько ступеней включает сам участник в свой «язык» (где пределы «языка»). Наблюдатель-участник, напротив, знает, где пределы его языка, но не различает внутренних ступеней знаковости внутри последнего. В такой формулировке эта закономерность отчетливо выявляется в логических парадоксах (см. ниже, закон 7).

Приведем одну иллюстрацию из области культуры. Возьмем «язык театра», «язык» в том смысле, как сказано в предыдущей главе. Один из вопросов языка (то есть поэтики) театра таков: переживает ли или, по крайней мере, может ли, а потому и должен ли переживать актер-участник спектакля так же, как переживает зритель. Существует два противоположных ответа на него. Один ответ – знаменитая система К. С. Станиславского, согласно которой актер может и должен вжиться в образ, перевоплотиться в него, а зритель тогда поверит происходящему на сцене, когда целиком поверит и вжившийся в образ актер. Но этот ответ не согласуется с многочисленными свидетельствами обратного: зритель верит и плохим актерам, тогда как актеры не всегда верят (а может быть, и никогда до конца не верят) даже своему гениальному партнеру по спектаклю.

С точки зрения семиотики, в нашу эпоху должно быть верно именно последнее утверждение. В самом деле, для актера спектакль – язык объектов, и он участвует в сообщении на этом языке как коммуникант. Для такого наблюдателя (см. здесь и гл. И, возможные позиции наблюдателя по отношению к объекту) четко различаются условные и безусловные сообщения – воздействия партнера, и забыть о различии он может только в том (болезненном) случае, если забудет вообще, что он на сцене, т. е. в случае действительной потери памяти. Тo в этом случае не будет спектакля. В доказательство приведем одно свидетельство – из современного очерка.

«Мне нравится, – сказала актриса, – слово „лицедейство". Очень жаль, что его заменили всякими перевоплощениями. Ничего в нем нет плохого, „лицедей" куда точнее, чем „актер". Я лицедейка в хорошем, профессиональном смысле. Меня лицедейству учили в институте пять лет. Выучили играть и героинь и мерзявок, умных и дур. И королев в том числе. Но это не перевоплощение, я не знаю, что это. Как бы я себя ни ввинчивала в чужую кожу, – никогда не отключаюсь от реальной обстановки, от того, что меня окружает в действительности. Вот, говорят, Михаил Чехов, был такой актер, тот играл сумасшедшего и на самом деле сошел с ума, прямо после спектакля в психиатрическую увезли. Может быть, это гениальность, не знаю. Я ни на секунду не забываю, что я на сцене. Все замечаю: и как играют товарищи, и реакцию публики, и каждую накладку... когда должна выехать фурка и не выезжает, заело, или окно повесили криво, или актер забыл реплику и несет от себя... А реакцию публики я так наблюдаю. Выберу два-три лица поближе и слежу, какое на них производит впечатление. Не обязательно самые умные лица, лучше, наоборот, попроще, они воспринимают непосредственней, а еще лучше какое-нибудь сонное, зевающее, – уморился, знаешь, на работе, пришел в театр, сел в кресло и чуть не спит... И вот если перестанут зевать, кашлять, вертеться, начнут смотреть и слушать как следует, – значит, все в порядке, ты понимаешь? Понимаешь? А если еще смеются, где нужно, а тем более если плачут, – ну, тогда.. Тут что говорить. Тут и аплодисментов не нужно. Что эти хлопки по сравнению с их слезами. Тут, кажется, жизнь бы им отдала...А сама в то же время представляю. Люблю, интригую, спасаю, убиваю, умираю А как все оно слито, не могу объяснить. И вряд ли кто-нибудь может объяснить»20.

Что касается реакции зрителя, которая каждому из нас, побывавшему в роли зрителя, по себе хорошо известна, то тут теория К. С. Станиславского заставляет ожидать такой эволюции: чем правдивее, то есть менее условно, играют актеры, тем сильнее реакция и переживания зрителя. Но и этот вывод плохо согласуется с известными историческими фактами, в которых такой зависимости не обнаруживается. Не обнаруживается, кажется, ни по направлению от времени Станиславского в глубь веков, ни, в особенности, по направлению от этого времени к нашим дням. Вот свидетельство первого, т. е. из древней истории театра :«... в эпоху Гогенштауфенов в немецкой мистерии господствует почти чистая латынь (даже светскую песню в честь любви и весны, в бенедижтинской Рождественской игре, египетский царь поет по-латыни), и авторы их проявляют глубокомыслие и большую ученость; создания их могли быть доступны народу только со стороны обстановки, в общем весьма несовершенной, но на более развитых зрителей (разрядка моя.–70. С.) эти представления оказывали очень сильное действие. В 1322 г. эйзенахские монахи представляли притчу о 10 девах в присутствии ландграфа тюрингского Фридриха; когда он увидел, что ни мольбы святых, ви даже просьба богоматери не могли смягчить гнева божественного жениха и он отдал неразумных дев – детей мира – дьяволам, он впал в такое тяжелое душевное состояние, что через несколько дней был поражен ударом, пролежал 3 года в постели и умер 55 лет от роду» 21.

Поэтому другой ответ на поставленный выше вопрос дал Б. Брехт. «Изучая систему Станиславского и его учеников, видишь, – писал Брехт, – что внушение вживания было сопряжено с немалыми трудностями: добиваться соответствующего психического акта было все трудней и трудней. Нужно было изобретать хитроумную педагогику, чтобы актер не «выпадал из роли» и ничто не мешало контакту между ним и зрителем, основанному на внушении. Станиславский относился к этим помехам очень наивно, только как к чисто отрицательным, преходящим явлениям, которые непременно будут устранены. Искусство явно все больше превращалось в искусство добиваться вживания. Мысль о том, что трудности идут от уже неустранимых изменений в сознании современного человека, не появлялась, и ожидать ее можно было тем меньше, чем больше предпринималось весьма перспективных на вид усилий, которые должны были гарантировать вживание. На эти трудности можно было бы реагировать иначе, а именно: поставить вопрос, желательно ли еще полное вживание.

Этот вопрос поставила теория эпического театра. Она всерьез отнеслась к трудностям, объяснила происхождение общественными изменениями исторического характера и попыталась найти такую манеру игры, которая могла бы отказаться от полного вживания. Контакт между актерами и зрителем должен был возникнуть на иной основе, чем внушение. Зрителя следовало освободить от гипноза, а с актера снять бремя полного перевоплощения в изображаемый им персонаж. В игру актера нужно было как-то ввести некоторую отдаленность от изображаемого им персонажа. Актер должен был получить возможность критиковать его. Наряду с данным поведением действующего лица, нужно было показать и возможность другого поведения, делая, таким образом, возможным выбор и, следовательно, критику» 22.

В этом, во многих отношениях замечательном, высказывании для семиотики особенно важна подмеченная Б. Брехтом связь между повышением условности «языка» спектакля и понятием «выбора», не однозначной предопределенности (не однозначной детерминированности) поступков персонажа.

Для зрителя, сидящего в зале, все происходящее на сцене выглядит как однородный условный язык (в том числе и так называемые «накладки»; отсюда–многочисленные случаи, когда реальное происшествие на сцене – настоящее ранение шпагой, настоящий обморок и т. и. – зритель воспринимал как условленное и условное). Поэтому зритель видит однородное сообщение, и ему достаточно один раз установить ассоциации изображаемого – как знака – с реальной жизнью, чтобы он начал «верить» и «переживать». Но ни безусловность (правдоподобие) спектакля, ни его условность сами по себе не обеспечивают ни этой ассоциации, ни сильной реакции зрителя. Ее обеспечивает однородная позиция зрителя-наблюдателя по отношению к языку происходящего перед ним (поэтому, например, появление животных на сцене, особенно крупных, вместо усиления иллюзии разрушает ее), достигаемая однородностью художественного языка спектакля. Цирк, мюзик-холл, эстрадный концерт противостоят театру. Природа удовольствия от них другая: она сходна с тем удовольствием от созерцания мастерства, которое мы испытываем, наблюдая, например, за работой резчика по дереву, гончара, ковровщицы на кустарной выставке, за выступлением спортсмена, скачками лошадей и т. п., то есть за явлениями не знаковыми. (В балете же, например, объединяются оба рода удовольствия.)

Подчеркнем, что семиотика вовсе не сливается с психологией, так как не объясняет психических причин переживаний зрителя, актера и т. д., но объясняет ситуации знакового характера, в которых те или иные переживания, психические состояния, реакции и прочее преимущественно должны иметь место.

Семиотически, применяя вторую формулировку рассматриваемого здесь закона, можно объяснить различие теорий Отаииславского и Брехта так. Актеры на сцене – участники и одновременно наблюдатели творимой ими знаковой системы (разумеется, театральное действие не сводится исключительно и без остатка к знаковой системе; напротив, в нем, по-видимому, гораздо больше иного), зрители в зале – только наблюдатели. Для зрителей как наблюдателей извне заметно, по крайней мере на один ярус больше знаковости (т. е. в данном случае, условности), чем для актеров. По Станиславскому, если актер целиком забудет об условности, то зритель, вследствие этого, почти забудет, что он в театре. Но между актером и зрителем при этом останется очевидный разрыв. По Брехту, актер не должен забывать об условности, тогда зритель не забудет об этом также, и зритель и актер окажутся в равном положении по отношению к творимому действию, между зрителем и актерами установится полное единство равных участников спектакля.

В заключение этого раздела отметим, что вторая формулировка этого закона, данная выше, составляет естественный переход к следующему закону, вскрывая связь между обоими.

[ 2002 ]