lib.vvsu.ru/books Название: Семиотика
Автор: Степанов Ю.С., редактор:
winkoilat 
ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ

ОБЛОЖКА
ПРЕДИСЛОВИЕ
1 ФАКТЫ И ПЕРВЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ
2 НАПРАВЛЕНИЯ В СОВРЕМЕННОЙ СЕМИОТИКЕ
3 ОСНОВНЫЕ ЗАКОНЫ СЕМИОТИКИ
ПРИМЕЧАНИЯ

2 НАПРАВЛЕНИЯ В СОВРЕМЕННОЙ СЕМИОТИКЕ
1 Биосемиотика

Особое место в биосемиотике принадлежит немецкому биологу Якобу фон Икскюлю.

Сначала о его работе «Внешний и внутренний мир животных» (1909 г.) 1. Говоря о распространении дарвинизма, Икскюль обращает внимание на отрицательные стороны этого процесса, в том его виде, какой он принял в биологии и философии конца XIX–начала XX века: в ряду животных видов начинают видеть только ступени исторического совершенствования животного организма, от простейшего к более сложному; при этом забывают, что сложность организма сама по себе вовюе не равносильна совершенству: самая лучшая лошадь не исполнит в совершенстве функций дождевого червя. Вопрос о степени совершенства живого организма должен, по мнению Икскюля, решаться сравнением «структурного плана организма» (Bauplan) и осуществления этого плана, совершенство заключается в наилучшем исполнении плана. Далее, дарвинизм ставит вопрос о потребностях организма и считает наиболее совершенным тот организм, который наилучшим образом отвечает своим потребностям. При этом мерой совершенства считается человек, а ступень совершенства животного рассматривается по отношению к этой мере. И по этому вопросу Я. Икскюль высказывает иное мнение: не организм отвечает потребностям, а потребности создаются как следствие организации животного, его «структурного плана». Из необозримого многообразия мира каждое животное выбирает, как бы «выкраивает» для себя то, что отвечает его собственной организации. Количество и связи выкроенных таким образом участков окружающего животного мира и создают «внешний мир животного» (Umwelt). Внешний мир каждого животного одного вида глубоко отличен от внешнего мира другого вида и от внешнего мира человека. Даже внешний мир одной особи до некоторой степени отличен от внешнего мира другой особи того же вида. Произведенные этим внешним миром действия в организации животного, в особенности в его нервной системе, согласованные и упорядоченные его структурным планом, образуют в совокупности «внутренний мир» животного (Innenwelt).

Этот ход мыслей привел Я. Икскюля к общей формулировке: биологическая связь между организмом и внешней средой, включая и связь между одним организмом и другими, основанная на соответствии «структурного плана» организма и его «внешнего мира», и есть значение в органической природе. Эта мысль высказана Я. Икскюлем в работе с характерным названием «Учение о значении» («Bedeutungslehre»)2. В этом понимании значения Я. Икскюль прозорливо предвосхитил, как одну из главных идей современной кибернетики, науки о связях и управлении в организме, природе и обществе (см. Предисловие), так и одну из главных идей современной семиотики: само явление «значения» не является каким-либо исключительным свойством человеческого языка или человеческой психики, в иной форме оно присутствует всюду в органической природе.

Сформулированное таким образом определение включает явление значения в еще более широкий круг явлений, известных под названием «отражения». Общее свойство отражения в различных видах и степенях пронизывает всю известную нам природу, включая и неорганическую.

Акад. С. И. Вавилов высказал в свое время мысль о том, что будущая физика, возможно, станет рассматривать в качестве первичного, наиболее простого явления «способность, родственную ощущениям, и на ее основе объяснит многие другие вещи»3.

В четкой философской форме эта материалистическая идея была сформулирована В. И. Лениным в книге «Материализм и эмпириокритицизм»: «…„в фундаменте  самого здания материи" можно лишь предполагать существование способности, сходной с ощущением»4.

«Теория отражения» развита в капитальном исследовании болгарского философа Т. Павлова. Многие идеи этой работы имеют непосредственное отношение к рассматриваемому нами вопросу. Ограничимся одной (по необходимости длинной) цитатой:

«Строго говоря, если последовательно представить различные формы отражения вообще как свойства всей материи, то необходимо будет на самой верхней ступени эволюции этого общего свойства материи поставить осознанное отражение (причем человеческое осознанное отражение), т. е. сознание, при наличии которого уже возможны и явления вроде чисто субъективных фантастических, научных, художественных представлений, которые почти лишены всякой чувствительно-предметной непосредственности и реальной действенной силы, что касается реагирования – отражения у растений, то необходимо отметить, что здесь и речи быть не может ни о каком сознании, ни о каких ощущениях, представлениях, памяти или фантазии и т. п. Однако и в этом случае отражение проявляется как особая форма внутреннего состояния живой материи, которое продолжает существовать в виде следов внутри самого организма и может (судя по внешним действиям организмов) оказывать определенное влияние на его поведение, которое нельзя было бы объяснить без остатка только последующими внешними воздействиями на организм новой среды и вызванными в нем физико-химическими реакциями. Чем ниже спускаемся мы по ступеням эволюции отражения вообще как свойства всей материи, тем труднее отличить внешние ответные (химические, физические, механические) реакции тела от внутренних состояний отражений-следов или актуального отражения окружающей среды в испытывающем ее воздействие теле. Здесь нет уже субъективных представлений фантазии, ни биологических рефлексов отражений (накапливающихся в организме как самый низший вид бессознательной памяти). В этом случае внешняя ответная реакция тела (химическая, физическая или механическая) сливается в значительной степени с внутренним состоянием отражения, и, следовательно, о последнем мы можем также судить в значительной мере по внешним ответным реакциям данных «отражающих свою среду» тел. Мы и здесь понимаем мысль акад. Вавилова в том смысле, что внешние ответные реакции и внутренние отражения (актуальные или в виде прошлых следов) не совпадают и не могут совпадать абсолютно и без остатка. В этом именно и заключается большое научное методическое значение мысли Вавилова в смысле признания неабсолютного совпадения внешних реакций тел с их внутренними состояниями отражения... И для того, чтобы уяснить себе исчерпывающим образом их «поведение», нам необходимо было бы (поскольку мы не хотим приписывать всякой материи сознание и способность свободного выбора своего поведения) допустить с логической необходимостью существование отражения как свойства всей материи вообще и с его помощью объяснить некоторые явления поведения атомов, ядер, электронов и т. д. Эта мысль Ленина об отражении как свойстве всей материи имеет огромное гносеологическое значение для понимания глубокой связи между мышлением и практикой»5.

Об отражающих свойствах живых «донервных» организмов, например о долговременной памяти растений,  было известно давно. Но в последнее время специальные исследования обнаружили у них и кратковременную память. Объектами эксперимента были фасоль, огурцы, картофель, пшеница, лютик и др. Информационными сигналами служили световые импульсы ксеноно-водородной лампы, причем частота импульсов подбиралась для каждого растения индивидуально. Реакция растения регистрировалась электроэнцефалографами и полиграфами, применяемыми обычно для изучения электрических сигналов мозга. Опыты показали, что практически все растения запоминают задаваемый ритм импульсного освещения. Например, лютик сохранял след запоминания ритма в течение целых восемнадцати часов после прекращения светового воздействия и все это время с исключительной точностью воспроизводил усвоенный ритм. Специалисты полагают, что растение не только удерживает полученную информацию, но, как и любая живая система, активно ищет нужную ему информацию в условиях постоянно изменяющейся среды.

Для биосемиотики очень важно изучение поведения  животных. В зарубежной психологии этим занимается  прежде всего этологическая школа (название от греческого слова ethos – правило, обычай). Для семиотики  наиболее интересны следующие выводы исследователей  этой школы.

1. Животные обладают врожденной способностью узнавать важные для существования их вида и их особи объекты: врага, пищу, особь другого пола. Узнавание всегда происходит по небольшому количеству элементарных различительных (дифференциальных) признаков, которыми животное отличает один объект или один ряд объектов из своего «внешнего мира». Это позволило ученым смоделировать такие предметы, воспроизведя только те черты их, которые существенны для того, чтобы животное их опознало. Например, самец бабочки-перламутровки обычно начинает свой брачный танец при виде порхающей самки, но в условиях опыта он танцует также и при виде бумажной модели самки, подвешенной на конце прута: на величину реакции самца не влияла ни форма модели, ни рисунок, а только особенности порхания и общий цвет. Самец рыбы-колюшки начинает брачный танец при виде самки с раздувшимся от икры брюшком, но его танец может быть вызван и моделью самки, причем он реагирует даже сильнее на такую модель, которая представляет брюшко утрированно, преувеличенно раздутым6.

Если связь организма с внешней средой, в том виде как эта связь описана Я. Икскюлем, считать первой, низшей ступенью знаковости, то явления, описанные этологами, составляют вторую, более высокую на эволюционной лестнице, ступень знаков. Явление здесь, например самка для самца, биологически важно (релевантно) для существования животного, но это явление в процессе связи между животным, в данном случае самцом, и внешним миром раздваивается: биологически важно явление в целом (самка) как особь, для информации же важны лишь некоторые черты явления (форма порхания; форма и объем брюшка), которые делаются представителем всего явления, сигналом о нем или его знаком. Знак здесь уже не тождествен тому, что он означает, не тождествен означаемому (самой самке), хотя и составляет его неотъемлемую часть7.

2. Этологи обнаружили также, что весь комплекс инстинктивного поведения животных, в особенности низших, распадается на ряд довольно отчетливо отграниченных друг от друга типичных «кадров». Благодаря этому исследователи смогут составить «каталоги», или «инвентарь» актов поведения («этограмму» поведения)8. Этот вывод также очень важен для семиотики; если инстинктивные акты, по крайней мере некоторые (например, акт распознавания), основаны на явлении сигнала или знака, а поведение животного распадается на цепь таких актов, то, следовательно, по крайней мере, некоторые звенья этой цепи являются постоянно, регулярно и в типичной форме воспроизводимыми знаками.

До сих пор односторонне ставили вопрос о «языке животных». Между тем, с точки зрения современной семиотики, вопрос следует ставить не так: «Есть ли «язык животных» и в чем он проявляется?», а иначе: само инстинктивное поведение животных есть род языка, основанного на знаковости низшего порядка. В гамме языковых, или языко подобных явлений, оно, по сути дела, не что иное, как «язык слабой степени».

У некоторых видов животных есть и еще более самостоятельные системы связи и сигнализации, основанные на несколько более абстрактных явлениях знака. Такова: система «танцев» у пчел, возможно, некоторые виды связи у муравьев. Обо всем этом писалось уже так много, что здесь достаточно просто сослаться на литературу9.

Наконец, у обезьян обнаружена и описана (Н. И. Жинкиным) звуковая система связи, в некоторых отношениях уже близкая к человеческому языку10.

2 Этносемиотика

В целом предмет этносемиотики можно определить как изучение «неявного уровня» человеческой культуры (о понятии «неявного уровня» см. выше, гл. I.). Даже когда отдельным объектом наблюдения для этносемиотики выступает что-либо вполне осязаемое, например фольклорная свадебная песня или заговор, точка зрения семиотики на этот предмет отличается от точки зрения; науки о фольклоре: семиотика изучает его как часть таких знаковых систем данного общества, смысл и роль которых самими членами общества не сознается.

Этносемиотика молодая и быстро развивающаяся  наука, в ней нет еще общепризнанных обобщающих теорий. За рубежом, особенно в США, проводится большое количество отдельных конкретных исследовании в рамках этнографии (называемой там «культурной и социальной антропологией»)11. Широко развернулись семиотические исследования в Польше и особенно в СССР; часто это очень ценные работы по частным вопросам, но без больших обобщений. Однако делаются попытки создания и общих теорий.

Остановимся прежде на частных исследованиях, ведущихся в культурной и социальной антропологии, взяв в качестве типичного примера исследования человеческих поз. Как уже было сказано в первой главе, позы могут быть частью знаковых систем. В рамках культурной и социальной антропологии исследование поз может проводиться с разных сторон.

С одной стороны, позы могут изучаться с точки зрения физиологии человеческого организма (точно так же можно изучать плач, смех, физиологические отправления и т. д.), это так называемая этологическая точка зрения (ср. выше раздел 1 гл. II). Описание поз важно для инженерной психологии, заключающейся в изучении человека в контакте с машиной: реакции и поведение человека, размещение человека перед машиной или станком, конструкция рукояток, пультов управления и т. д.; знание типичных поз для данной национальности важно при планировке квартир, мебели и т. д.; для психиатрии: психиатрическое наблюдение над позами в свою очередь может пролить свет на физическое поведение здорового человека.

С другой стороны, позы могут изучаться как положения человеческого тела, типичные для данной культуры. Это этнологическая точка зрения. Общее количество различных устойчивых положений, которые способно принять человеческое тело, около 1000. Но из них в силу культурной традиции каждого племени и народа некоторые запрещаются (табуируются), а другие закрепляются. Поэтому изучение поз обязательно должно быть сравнительным, «межкультурным». Для того чтобы определить, значима ли какая-либо поза, например, поза сидения за едой, т. е. имеет ли она этнологическое значение, нужно сравнить позы сидения за едой в разных культурах, например у индейцев Северной Америки и аборигенов Новой Зеландии. Если позы окажутся устойчиво различными, то они – факт культуры.

После этого может быть составлен каталог этнологических поз (см. таблицу на стр. 34–35). После выделения мельчайших, элементарных единиц пространственного поведения человека – поз и составления каталогов – начинается глубинное культурно-этнографическое их изучение, которое может проводиться по следующим линиям:

а) взаимосвязь поз с другими знаковыми и незнаковыми системами культуры: одежда, планировка жилищ и т. д.;

б) культурно-историческая традиция - устойчивость некоторых поз на протяжении длительных периодов существования народов12.

 

Часть каталога поз, значимых с этнологической точки зрения (по Г. Хъюзу). Такие позы передаются по традиции и сохраняются на протяжении длительных периодов времени. Предполагается, что они могут служить, подобно формам языка и предметам материальной культуры, для установления древнейших передвижений и контактов племен. Так, поза в третьем ряду сверху, четвертая колонка слева, характерная для населения островов Самоа в Тихом океане, по-видимому, указывает на опосредованные контакты с Индией, где она связана с религиозными обычаями.

 

Собственно семиотическое или, лучше сказать, семиотическое в узком смысле, изучение поз начинается тогда, когда к выделенным и каталогизированным этнологическим позам начинают применять те же принципы анализа, которые выработаны в современной лингвистике для описания языка (развернутый пример такого описания дается ниже, в гл. II, 3. «Аналогии»).

Как ни мало подчас семиотической теории в работах такого рода, но накопленный в них материал позволяет поставить важные семиотические вопросы. Мы сформулируем здесь только несколько таких вопросов.

Вопрос о месте наблюдателя по отношению к наблюдаемым фактам. Исследователь, наблюдающий, например, позы, не может вполне обнаружить их культурное (этнологическое) значение до тех пор, пока наблюдает их «изнутри», живя среди данного народа. Для этого ему нужно переместиться в среду другого народа и сравнить факты «извне». Само пересечение какой-либо этнографической границы оказывается достаточным, чтобы увидеть общий семиотический или, напротив, несемиотический (биологический, этологический) характер обычаев. Это положение дел можно сравнить с тем, как человек, долго проживший в какой-нибудь стране и знающий ее не лучше и не хуже, чем любой ее житель, делается обладателем ценнейших знаний об этой стране, как только переезжает в другую страну. Всем известно, например, как ценятся преподаватели иностранного языка, жившие в стране этого языка и знающие, как там в действительности выражаются люди в определенных жизненных ситуациях. Между тем, в стране этого языка их знания ни для кого не представляют интереса.

В подобном положении оказывается и наблюдатель, изучающий стилистику языка и сталкивающийся с «парадоксом сопоставительной стилистики» (см. III, 3).

Вопрос о культурной вообще и в частности языковой относительности первоначально был сформулирован двумя американскими лингвистами Э. Сепиром и Б. Л. Уорфом, но ими он не ставился ни в какую связь с вопросом о позиции наблюдателя. В настоящее время мы должны рассматривать проблему языковой относительности как часть более общего вопроса о позиции наблюдателя при исследовании культуры ж языка.

Гипотеза языковой относительности Сепира–Уорфа утверждает, что те различия в языке, которые самими носителями языка не осознаются, а наблюдателем обнаруживаются при сравнении с другим языком (т. е., сказали бы мы, при пересечении наблюдателем языковой границы), не безразличны для мышления, не являются ничего не значащей формой, но, напротив, формируют глубинные стороны, самые основы мышления. Б. Л. Уорф приводит следующий пример. В европейских языках (так же, как, естественно, в американских вариантах европейских языков - английского, французского, испанского и португальского) понятия времени «объективизируются как исчисляемые количества, т. е. отрезки со стоящие из отдельных величин, в частности длины, так как длина может быть реально разделена на дюймы. «Длина», «отрезок» времени мыслится в виде одинаковых единиц, подобно, скажем, ряду бутылок. В языке хопи (один из языков североамериканских индейцев. – Ю, С.) положение совершенно иное. Множественное число и количественные числительные употребляются только для обозначения тех предметов, которые образуют или могут образовать реальную группу. Там не существует воображаемых множественных чисел, вместо них употребляются порядковые числительные в единственном числе. Такое выражение, как «десять дней», не употребляется. Эквивалентом: его служит выражение, указывающее на процесс счета. Таким образом, «они пробыли десять дней» превращается в «они прожили до одиннадцатого дня» или «они уехали после десятого дня». «Десять дней больше, чем девять дней» превращается в «десятый день позже девятого». Наше понятие «продолжительность времени» рассматривается там не как фактическая продолжительность или протяженность, а как соотношение между двумя событиями, одно из которых произошло раньше другого. Вместо нашей лингвистически осмысленной объективизации той области сознания, которую мы называем «время», язык хопи не дал никакого способа, содержащего идею «становиться позднее», являющуюся сущностью понятия времени»13. «Различные широкие обобщения западной культуры, как, например, время, скорость, материя, не являются существенными для построения всеобъемлющей картины Вселенной. Психические переживания, которые мы подводим под эти категории, конечно, никуда не исчезают, но управлять космологией могут и иные категории, связанные с переживаниями иного рода, и функционируют они, по-видимому, ничуть не хуже наших. Хопи, например, можно назвать языком, не имеющим времени. В нем различают психологическое время, но это «время» совершенно отлично от математического времени, исследуемого физиками»14 .

Как мы видим, этносемиотика тесно смыкается с лингвистикой и историей культуры. Связь семиотики с историей духовной культуры характерна в особенности для семиотических исследований в СССР, в настоящее время привлекающих все больше и больше специалистов из разных областей науки, главным образом, из лингвистики 15-16.

Останоззимся теперь на некоторых, общих теориях в области этносе мистики. Широкую известность, но не столь же широкое признание, получила теория французского антрополога Клода Леви-Стросса17. У этого автора в рамках одной теории, по-видимому, соединяются философская экзистенциалистская основа и структуралистская методика, тяготеющая к совершенно иной философской основе. Глубокое несходство той и другой можно показать на примере следующих двух противоположных высказываний, противоположность которых особенно ярко видна потому, что речь в них идет об одном и том же – о человеке - как предмете познания.

1. Представители структурализма: «Как указал Дж. Р. Ферф на основании опыта новейшей лингвистики, член коллектива может рассматриваться как пучок дифференциальных признаков».

2. Один из создателей экзистенциальной философии Ж.-П. Сартр (замечание на очерк о психологии писатели Г. Флобера): «Но, во-первых, подобный психологический анализ исходит из постулата, что индивидуальный факт возникает на пересечении абстрактных универсальных законов. Подлежащий объяснению факт – в данном случае литературные склонности молодого Флобера – разрешается в комбинацию абстрактных типичных желаний, встречаемых у «подростка вообще». Конкретного здесь только их комбинация, сами по себе они лишь схемы. Абстрактное, таким образом, по гипотезе, первично по отношению к конкретному, а конкретное – всего лишь определенная организация абстрактных качеств; индивидуальное–лишь пересечение универсальных схем. Но, не говоря уже о логической абсурдности подобного постулата, мы ясно видим, хотя бы на выбранном примере, что он бессилен объяснить то, что как раз и составляет данную индивидуальность»19.

К. Леви-Стросс отчасти осознавал, по-видимому, эту коренную двойственность своей теории, вытекающую из ее двойственного философского основания. Он пытался преодолеть ее указанием на то, что необходимо различать уровень наблюдения и уровень эксперимента, чтобы избежать противоречия между конкретным и индивидуальным характером объекта наблюдения в культурной антропологии и абстрактно универсальным и формальным характером структурного анализа20. Но полностью выполнить это требование ему не удалось21.

Экзистенциальные предпосылки теории вызывают в ней следующие положения.

Удовлетворительно понять социальный факт можно только путем его «глобального охвата», а не как воссоединение отдельных черт – технических, экономических, юридических, религиозных и т. д. Истинным является не отдельный факт молитвы, не право в целом, а человек – «меланезиец такого-то определенного острова» – или социальная общность людей в целом в данном конкретном времени и пространстве: Рим, Афины и т. п.

«Глобальный охват» далее требует непосредственного включения наблюдателя в наблюдаемую действительность, его «сопереживания», происходящего в ней. «Все, что наблюдается, является частью акта наблюдения, но его частью является и сам наблюдатель». (Здесь в более разработанной, тонкой форме ставится упомянутый уже выше вопрос о «месте наблюдателя».) Но, погружаясь в изучаемую действительность, исследователь живет в ней как участник, вместо того чтобы наблюдать ее как этнограф. Это противоречие было бы неразрешимым если бы различение между объективным и субъективным, было в социологии и науке о культуре таким же строгим, как в физике. Но этого нет, потому что человек как субъект наблюдения может путем взгляда на себя со стороны, путем «процесса отчуждения, объективации», все больше и больше, практически бесконечно, приближаться к самому себе как объекту наблюдения. Этот процесс происходит скачками, сначала крупными, потом все более и более мелкими, приближающимися в совокупности к плавной линии перехода: всякое общество, отличное от нашего, есть объект наблюдения; всякая социальная группа в нашем обществе, отличная от нашей группы, есть объект наблюдения; всякий обычай нашей группы, который мы сами не разделяем, есть объект наблюдения и т. д.

Структуральный же метод теории требует сведения социального факта к совокупности отношений, или «пучку различительных (дифференциальных) признаков», подобно тому как это делается в лингвистике и лингвосемиотике (см. II, 3).

Невозможность соединить этот метод с идеями экзистенциализма очень ярко проявилась в том, как К. Леви-Стросс представляет себе происхождение языка. Ход мыслей при этом таков: 1) язык основан на системе отношений, она – сама сущность языка (известное положение знаменитого лингвиста Ф. де Соссюра, 1916 г.); 2) сущность же системы в том, что любое изменение хотя бы одного элемента в ней влечет за собой изменение всей системы; ее превращение в другую систему, либо исчезновение: система либо есть, либо ее нет; 3) следовательно, язык мог возникнуть только сразу и целиком, подобно тому как перенасыщенный раствор мгновенно кристаллизуется. «Каков бы ни был исторический момент и обстоятельства его появления на ступени эволюции животной жизни, язык мог возникнуть только сразу (tout dun coup). Вещи не могли начинать значить постепенно... Имел место переход от стадии, когда ничто не обладало значением, к другой стадии, когда все стало иметь значение... В отличие от этого сознание развивается медленно и последовательно»22.

Эта идея стоит в решительном противоречии с основным положением той теории семиотики, которая проводится в данной книге: вещи стали значить постепенно и градуально, что касается частного положения К. Леви-Стросса в том, что «всё стало значить», то оно развивается впоследствии в идею «глобального знака». Представление об устройстве знака, состоящего из «означаемого» (смысла) и «означающего» (внешнего выражения), распространяется на весь общественный мир человека, на всю социальную действительность, которая в этой концепции становится одним гигантским знаком и делится, как всякий знак, на «глобальное означаемое» (называемое по-разному у разных авторов: «коллективное неосознанное» у Леви-Стросса; «социальная реальность» у Мерло-Понти) и соответствующее ему «глобальное означающее», например, так:

Глобальное означаемое

Глобальное означающее

 

совокупность сообщений общность женщин

 

языковые структуры

структуры родства

 

совокупность материальных благ и услуг

 

экономические структуры

 

совокупность производительных сил

производственные отношения и т. п.23

Конечно, такое широкое толкование угрожает потопить многие здравые, конкретные и ясные идеи этносемиотики.

Особенный интерес (не только для этносемиотики, но и для общей семиотики) представляет другое направление, складывающееся в работах французских авторов Р. Барта и М. Фуко. Оба исследователя работают совершенно независимо друг от друга, но в их работах много общего, и в материале исследования – оба изучают историю культуры развитых европейских стран, в особенности Франции, – ив выводах.

Ролан Барт, начиная с 1947 года, в течение ряда лет публиковал в прессе статьи по теоретическим вопросам современной литературы. В 1953 г. они вышли под заголовком «Нулевая ступень письма» отдельным сборником, сыгравшим значительную роль во всем дальнейшем развитии французской семиотики. Слово «письмо» (франц. ecriture) Барт употребляет приблизительно в том первоначальном смысле, в каком по-русски употребляется слово «письмо» в выражениях: у этого писателя широкая манера письма; икона новгородского письма и т. п. Но далее Барт использует этот термин для обозначения особого, как выяснилось позже, семиотического, явления. Барт обратил внимание на то, что между общим национальным языком и индивидуальным стилем писателя существует еще промежуточная ступень – как бы диалект литературного языка, присущий нескольким писателям одновременно.

Эту ступень Барт и назвал «письмом». Общность письма объединяет вовсе не обязательно писателей одного времени: так, французские писатели Фенелон (1651–1715) и Мериме (1803–1870) различаются языком и индивидуальным стилем, но общи по «письму», напротив, Меримо и его современник Лотреамон или наши современники – Камю и Клодель – резко различаются «письмом». «Письмо–мораль формы», – в такой афоризм вкладывает Барт свое определение. Но «письмо» вместе с тем и глубоко исторично: одно «письмо» существует лишь в течение того времени, пока в обществе существует один и тот же взгляд на литературную форму. Бальзака и Флобера разделяет резкий разрыв «письма», своего рода революция «письма». Так Барт вводит очень важное понятие семиотической революции. Если первая семиотическая революция, по мнению Барта, разделяет Бальзака и Флобера, то вторая совершается во Франции на наших глазах: Барт видит ее в том, что появляется тип «писателя без литературы», например А. Камю, – писателя, стремящегося освободить «письмо» от всяких наследственных и традиционных литературных связей. В этом факте Барт справедливо находит новые противоречия буржуазного самосознания. Такую новую форму «письма» Барт и назвал «нулевой ступенью письма» – термином, давшим название всей его книге24.

Мишель Фуко – автор своеобразной трилогии но истории науки: «История психозов», «Слова и вещи» (1966), «Археология познания» (1968). Начиная со второй, и особенно в третьей книге, история науки переходит у него в теорию, по выражению автора, в «теорию исторического развития эмпирических наук». В качестве таких наук М. Фуко рассматривает естественные науки, науку о языке и науку об экономике (главным образом в эпоху от XVI до начала XIX века), то есть те отрасли знания и в тот именно период, когда из них постепенно оформлялись соответственно биология с медициной, языкознание и политическая экономия. Фуко справедливо указывает, что хотя «наукой по преимуществу» считается абстрактная теоретическая наука – математика, однако наиболее непосредственное воздействие на жизнь общества оказывают именно эти, эмпирические, науки.

Сам М. Фуко, как уже было сказано, не ощущает свою близость к семиотическим идеям, в частности Р. Барта, но эта близость несомненна. Подобно тому как для литературы Р. Барт выделил промежуточный уровень между индивидуальным стилем писателя и общим литературным языком – «письмо», Фуко для эмпирических наук выделяет промежуточный уровень между индивидуальным научным творчеством и общественно признанной научной теорией с ее объективным содержанием. Этот промежуточный уровень – типичная для каждой эпохи повседневная практика научной работы, представляющая собой существующую объективно, независимо от сознания и психологии людей, семиотическую систему. Фуко поясняет это следующим примером. В XVII веке натуралисты занимались преимущественно описаниями и классификацией отдельных животных и растений. История этого периода науки может быть написана с двух точек зрения: либо историк науки исходит из вещей, то есть в данном случае из каталога растений и животных, известных ему в настоящее время, и показывает, что выделяли, что опускали, чего не замечали в животном и растительном мире натуралисты XVII века, – это путь «от вещей»; либо историк науки исходит из терминов, которые были в научном обиходе XVII века, и показывает, каким образом ученые той поры накладывала «сетку слов» на объективный мир,–это путь «от слов». Оба пути Фуко называет традиционными и намечает третий путь: исследовать, каким образом ученые XVII века приводили в связь «слова» и «вещи», как они рассуждали обычно, каковы были принятые в то время способы введения объектов в науку, утверждения новых понятий и т. д. Эти явления и составляют в смысле Р. Барта «письмо» науки. Если элементарная ячейка содержания научной теории – логическое суждение (и ее рассматривает исследователь, идущий по «первому» пути), а элементарная ячейка научного языка – грамматическое предложение (и ее рассматривает исследователь при «втором» пути), то элементарной ячейкой промежуточного уровня, который исследует Фуко, оказывается обычный научный оборот, обычный способ изъяснения в повседневной практике ученого, совокупность неосознаваемых им самим знаков (иногда Фуко называет это ёпопсё). Фуко показывает, что этот промежуточный уровень, «научное письмо», развивается по объективным семиотическим законам (хотя сам автор не употребляет термина «семиотический»). Книга «Слова и вещи» имеет поэтому, по мысли автора, до некоторой степени иронический заголовок: она противостоит всем традиционным анализам (как «от слов», так и «от вещей»)25.

Из содержания этой обширной монографии мы остановимся только на одном моменте. Так же как Р. Барт в истории литературы, Фуко в истории эмпирических наук обнаруживает явления семиотической революции. Таких революций на протяжении XVI–XIX веков он видит две: одна – отделяет эпоху Возрождения от XVII века, другая–разделяет конец XVIII и начало XIX века. В эпоху Возрождения научная мысль постоянно и последовательно опирается на принцип сходства, аналогии.

«Аналогия» – вот ключевое слово для понимания истории науки Возрождения. Очень ясно эту мысль выразил знаменитый врач XVI века Парацельс: «Мы, люди, открываем то что скрыто в недрах, благодаря знакам и внешним соответствиям; и таким образом мы находим все свойства трав и все, что есть в камнях. Нет ничего ни в глуби морей, ни в вышине небесного свода, чего человек не был бы способен открыть. Нет такой горы, как бы велика она ни была, которая могла бы скрыть от взгляда человека то, что внутри нее; оно открывает нам свое присутствие через соответственные знаки» (эти знаки получили название «сигнатур», см. подробнее ниже, раздел III, 9). Тот же принцип царил и в тогдашней филологии. Французский филолог Рамю разделил свою «Грамматику» (1572) на две части: в первой, посвященной этимологии, изучались неотъемлемые свойства букв, слогов и слов, притом слов писаных, то есть внешние признаки их; во второй части, синтаксисе, описывались правила «построений из слов согласно качествам слов», при этом качество слова мыслилось как его внешняя форма – та же «сигнатура».

В начале XVII века происходит семиотическая революция. Принципом научного мышления делается теперь не «сходство» – сходство рассматривается теперь как источник заблуждения, ошибки26, а не как путь к открытию, – а принцип «тождество–различие»: за внешним сходством может скрываться как внутреннее тождество, так и внутреннее различие. В грамматике, составленной в это время группой французских ученых, работавших при монастыре Пор-Рояль, так называемой «Грамматике Пор-Рояля», этот новый принцип принимает такой вид: слова есть внешняя форма мысли, мысль же, логика, у всех народов едина, поэтому на основе логики можно составить одну «Всеобщую, или универсальную, грамматику», пригодную для всех языков. В естественных науках тот же принцип выглядит как принцип классификации. Вообще, в естественных науках - это эпоха классификаций, таких, как знаменитая классификация растений и животных Карла Линнея. Классификация XVII века предполагает, что в мире есть логический порядок, и, для того чтобы отнести какое-либо растение или животное к определенному разряду классификации, нужно в этой особи обнаружить за внешними чертами внутренние сходства и различия с другими особями, свести индивидуальное к всеобщему и универсальному. Аналогично проявляется общий принцип и в экономических учениях. У «экономистов» Возрождения благородные металлы выступали как деньги в силу своих индивидуальных свойств, выражающихся в их внешних качествах, признаках. В XVII веке благородные металлы осознаются в науке как деньги лишь в силу того, что за их индивидуальными свойствами вскрывается их общее, универсальное свойство – свойство обмениваемости на все товары.

Вторая семиотическая революция проходит на рубеже XVI II–-XIX веков, с нею ключевым словом для истории науки делается «время, история», появляются естественная история, например Кювье, сравнительно-историческое языкознание Боппа и Раска и экономическая история27.

Более удачно, чем его предшественники, решает Фуко и вопрос о месте структурализма в гуманитарных науках. Он считает, что в наши дни происходит процесс преобразования гуманитарных наук и суть этого процесса не столько в анализе структур, сколько в выработке объективного, «не антропологического» метода в гуманитарных науках. И метод, разрабатываемый Фуко в его книгах, а мы сказали бы, что это общий семиотический метод, вписывается в эту трансформацию науки на тех же правах, что и структурализм – рядом с ним, а не внутри него28.

Следует отметить, что М. Фуко обобщил те идеи, которые в более или менее отчетливой форме и по частным поводам высказывались и до него. Так, физик Макс Борн еще в 50-е годы писал: «Я все же рискну сделать некоторые предположения (о развитии физики. – Ю. С), благодаря явлению, которое можно было бы назвать «устойчивостью принципов». Я не хочу сказать, что (кроме математики) существуют какие-либо неизменные принципы, априорные в строгом смысле этого слова. Но я думаю, что существуют какие-то общие тенденции мысли, изменяющиеся очень медленно и образующие определенные философские периоды с характерными для них идеями во всех областях человеческой деятельности, в том числе и в науке. Паули в недавнем письме ко мне употребил выражение «стили»: стили мышления – стили не только в искусстве, но и в науке. Принимая этот термин, я утверждаю, что стили бывают и в физической теории и именно это обстоятельство придает своего рода устойчивость ее принципам. Последние являются, так сказать, относительно априорными, по отношению к данному периоду»29. Эта очень глубокая мысль М. Борна отмечает воздействие на мышление человека и «неявного языка» («стиля» у М. Борна, «письма» у Р. Барта), совершенно аналогичное тому воздействию, которое раньше отмечал для обычного «явного» языка Б. Л. Уорф.

[ 2002 ]