lib.vvsu.ru/books Название: Семиотика
Автор: Степанов Ю.С., редактор:
winkoilat 
ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ

ОБЛОЖКА
ПРЕДИСЛОВИЕ
1 ФАКТЫ И ПЕРВЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ
2 НАПРАВЛЕНИЯ В СОВРЕМЕННОЙ СЕМИОТИКЕ
3 ОСНОВНЫЕ ЗАКОНЫ СЕМИОТИКИ
ПРИМЕЧАНИЯ

ОБЛОЖКА

Ю. С. СТЕПАНОВ

СЕМИОТИКА

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Институт языкознания

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» Москва 1971

 

В книге излагаются важнейшие принципы семиотики как науки о знаковых системах. Семиотика связана с кибернетикой, биологией, гуманитарными науками. В данной книге семиотика рассматривается главным образом в связи с науками гуманитарными. От наблюдений над языком, от лингвистики автор переходит к широкому кругу философских проблем, показывает что такое семиотика, дает сведения из истории семиотики, рассказывает об основных направлениях современной семиотики.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Семиотика – наука о знаковых системах в природе и обществе.

Она близка к кибернетике, которая исследует процессы связи и управления в живом организме, природе и обществе1. Она отличается от кибернетики прежде всего тем, что кибернетика изучает динамический и количественный аспект этой связи, а семиотика – статический и качественный. Кибернетика изучает процессы, семиотика – системы, в которых и на основе которых реализуются процессы. С этой точки зрения отношение между семиотикой и кибернетикой подобно отношению между азбукой (алфавитом) и письмом и чтением на основе этого алфавита.

Семиотика близка также к лингвистике, поскольку последняя изучает самую полную и совершенную из систем связи – человеческий язык.

Семиотика черпает свой материал из лингвистики, кибернетики (с теорией информации), биологии, психологии, обществоведения (этнографии и социологии), истории культуры, литературоведения, но также и отдает в свою очередь этим наукам свои обобщения. Она развивается на стыке наук.

Срединное положение семиотики и кибернетики среди ряда наук позволяет в принципе переходить от любой из последних к первым. Этот путь действительно использован в нескольких книгах: существует введение в кибернетику от биологии (У. Росс Эшби, 1956), введение в кибернетику от эстетики (А. Моль, 1958), введение в семиотику от лингвистики (Л. Ельмслев, 1943; В. В. Мартынов, 1966)2. Автор данной книги – лингвист, и эта книга – введение в семиотику от лингвистики, истории культуры, литературоведения. Но она может быть прочитана, по крайней мере, отчасти и иначе – как семиотическое введение в лингвистику.

Срединное положение семиотики среди ряда наук и то, что семиотика – наиболее оформленная часть современных системно-структурных исследований, составляет ее аналогию с философией.

«Марксизм-ленинизм не отрицает, что макротела и микротела, Вселенная и нейтрино, вещество и антивещество, пространство и время, общество и человек, организм и сознание и т. д. имеют свою структуру, он требует исследования структур и структурных закономерностей. Это, безусловно, верно. Но столь же верно и то, что изучение структур и структурных закономерностей составляет задачу частных (специальных) наук (прежде всего, семиотики. – Ю. С.). Философская же наука занимается отношением бытия и сознания, общественного бытия и общественного сознания. Установление того факта, что бесструктурного бытия и бесструктурного сознания не существует, не может, естественно, повлечь за собой пересмотр коренных мировоззренческих выводов, сделанных диалектическим и историческим материализмом на основе философского обобщения всей истории познания и социальной практики.

Несомненно, что философские исследования можно и нужно конкретизировать при помощи частно-научных (специально-научных) исследований, но это не означает, что марксистско-ленинское научное мировоззрение можно и нужно заменить каким-то «новым» мировоззрением на основе «системно-структурного подхода» к «традиционным проблемам» (Т. Павлов. Марксистско-ленинская философия и системно-структурный анализ. «Коммунист», 1969, № 15, стр. 128).

Это качество семиотики (как и кибернетики) – их непосредственная близость к философии – позволяет в принципе наиболее естественно и просто переходить от них к философии, в особенности к теории познания (гносеологии). Действительно, существуют уже введения в гносеологию от лингвистики (А. Ф. Лосев, 1968)3, от кибернетики (например, Г. Клаус, 1961, 1963; И. Земан, 1962)4. Эта особенность семиотики использована и здесь, данная книга представляет собой также опыт введения в теорию познания от семиотики, семиотическое введение в гносеологию.

Как и все науки, кроме математики, семиотика имеет не только более или менее формализованную часть (такова «абстрактная семиотика», см. II, 5), но и широкое поле наблюдений над фактами, где семиотика, как и биология, и лингвистика, является наукой индуктивной. Ученый-семиотик должен уметь наблюдать повсюду, среди примитивных племен или в современных индустриальных городах, как путешественник, биолог, этнограф, лингвист, терпеливый исследователь всякой и особенно человеческой природы.

1 ФАКТЫ И ПЕРВЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ
1 Факты, которые изучает семиотика

Всякая новая отрасль науки имеет цель: она создается для исследования и объяснения определенных фактов Семиотика объясняет в частности такие факта, которые давно и в большом количестве накоплены пытливыми наблюдателями над человеческим родом писателями и путешественниками.

Всем известны знаменитые слова Ломоносова о различии языков: как говаривал Карл Пятый, римский император, испанским языком пристойно говорить с богом, немецким-с врагами, французским - с друзьями, итальянским - с женским полом, а русским - «со всеми оными». В этом афоризме скрывается глубокая мысль о сродстве языка и характера народа. О том же говорит Гоголь («Выражается сильно российский народ и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потом…» и т. д. «Мертвые души», I, V), современник Пушкина П. А. Вяземский («Французская острота шутит словами и блещет удачным подбором удачным приведением противоречащих французы шутят для уха, русские для глаз. Почти каждую русскую шутку можно переложить в карикатуру. Наши шутки все в лицах...» «Старая записная книжка». Соч., т. IX, стр. 22) и наконец - Пушкин: «Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, надлежащих исключительно какому-нибудь народу» (неоконченная статья «О народности в литературе»).

Один писатель сказал мне, - пишет И. Эренбург о Китае, - что не мог встретиться со мной - его жена тяжело больна, три дня назад она умерла; говоря это, он смеялся. У меня мурашки пошли по коже; потом я вспомнил, что Эми Сяо мне говорил: «Когда у нас рассказывают о печальном событии, то улыбаются – это значит, что тот, кто слушает, не должен огорчаться» 1.

В Китае, продолжает И. Эренбург, он впервые задумался об условностях в обычаях, нравах, правилах поведения. Европейцы, здороваясь, протягивают для пожатия руку, что способно не только удивить, но и оттолкнуть китайца, японца или индийца (пожать руку чужого человека). Житель Вены говорит «целую руку», не задумываясь над смыслом своих слов, а житель Варшавы, когда его знакомят с дамой, на самом деле целует ей руку. Англичанин начинает письмо словами «Дорогой сэр», даже если в письме он обвиняет своего конкурента в мошенничестве. Христиане-мужчины, входя в церковь, костел или кирку, снимают головные уборы, а еврей, входя в синагогу, покрывает голову. В католических странах женщины не должны входить в храм с непокрытой головой. В Европе цвет траура черный, а в Китае – белый. Когда китаец видит впервые, как европеец или американец идет под руку с женщиной, порой даже ее целует, это кажется ему чрезвычайно бесстыдным. В пекинской гостинице мебель была европейской, но вход в комнату традиционно китайским – ширма не позволяла войти прямо, в Китае это связано с преданием о том, что черт идет напрямик. Русский черт, напротив, лукав и заходит всегда сбоку, по кривой («лукавый» и произведено от «лука», «излучина», «дуга»). Если к европейцу приходит гость и восхищается картиной на стене, вазой или другой безделкой, то хозяин доволен. Если европеец начинает восхищаться вещицей в доме китайца, хозяин ему дарит этот предмет – того требует вежливость. Мы говорим детям, что в гостях ничего нельзя оставлять на тарелке, в Китае же к чашке сухого риса, которую подают в конце обеда, никто не дотрагивается, – правила вежливости требуют показать, что ты сыт.

Эти наблюдения И. Эренбург завершает следующим размышлением: «Немного осмотревшись, я понял, что форма жизни куда отличнее от привычной мне, чем ее содержание. Неруда и я поехали на кладбище, положили цветы на могилу Лу Синя. Там мы встретили знакомую китаянку, открыли братскую могилу жертв чанкайшистов, и она думала, что найдет останки своего мужа. Она пробовала улыбаться, как того требовала вежливость, и не выдержала - расплакалась» 2.

Из подобных наблюдений естественно вытекает вопрос: не являются ли «жизненные формы», «формы жизни)», как называет их И. Эренбург, – позы, жесты, некоторые выражения лица, манеры  – не столько содержанием, сколько знаками «жизненного содержания»  – чувств, переживаний, верований? Притом знаками, принятыми только в данной стране и у данного народа?

Утвердительный ответ напрашивается здесь сам собой, и наблюдения подобного рода, естественно, обобщаются в следующем, первом выводе: чувства, переживания, верования людей протекают в особых формах  – позах, жестах, манерах; эти формы двойственны по своей, сути: они одновременно и часть самого переживания, чувства, верования, но и до некоторой степени отчужденная его часть, ставшая чисто традиционной, его внешнее проявление, могущее быть его знаком.

Вслед за этим сразу же возникает новый вопрос: являются ли эти внешние знаки лишь различными национальными и традиционными формами одних и тех же общечеловеческих чувств и переживаний, подобно тому как на разных национальных языках могут быть пере даны одни и те же мысли? Или эти внешние проявления глубоко содержательны и внешняя разница обычаев, разница этих знаков, выражает глубокое различие чувств и переживаний (не говоря уже, конечно, о верованиях) разных социальных групп и целых народов?

Наблюдатели по-разному отвечали на этот вопрос. И. Эренбург, как мы видели, вероятно, склонялся к первому ответу, считая, что вообще «форма жизни различнее, чем ее содержание». Но не менее убедителен и совершенно иной ответ. В особенности отчетливо он об основан этнографами, наблюдавшими различное отношение людей к пространству, времени, цвету, природе вообще.

Мы отчетливо осознаем, что обращение с пространством – определенным образом нормированный аспект человеческого поведения, когда замечаем, что люди, воспитанные в разных национальных культурах, обращаются по существу с ним по-разному, в соответствий с принятыми в их стране «моделями» (patterns), по выражению американского исследователя Э. Т. Холла. На Ближнем Востоке, замечает этот автор, он чувствовали себя как бы в давке, и это часто вызывало у него ощущение тревоги. Дома и служебные помещения были устроены столь отлично от американских, что его соотечественники приспосабливались к ним с трудом и постоянно жаловались на то, что места или слишком мало или слишком много и оно пропадает напрасно. Различия организации пространства этим не ограничиваются. В Японии пересечения улиц имеют названия, а сами улицы  – нет. Араб на простой вопрос, как пройти, дает такие указания, что европейцу невозможно ими воспользоваться, пока он не постигнет всю арабскую систему указаний. Для немца из Пруссии вы «в комнате», если бы можете говорить и видеть кого-нибудь в комнате, хотя бы вы и стояли на пороге. Для американца вы «в комнате» только тогда, когда внутри целиком ваше тело и вы можете оторвать руку от дверного косяка. Колумбиец или мексиканец часто находят, что североамериканец, с которым они разговаривают, держится холодно и отчужденно только потому, что североамериканец не любит, чтобы до него дотрагивались и отступает назад как раз тогда, когда колумбиец считает, что он подошел достаточно близко, чтобы заговорить. Для американца удобным расстоянием при разговоре будет 75 см, но для мексиканца это слишком далеко 3.

Итак, при ответе на вопрос о том, действительно ли «формы жизни», обычаи значат нечто особенное, национальное, не встречающееся у других народов, предварительно получается второй вывод: могут не значить, но могут и значить.

Из этнографических наблюдений следует вполне определенный, третий вывод: внешние формы жизни, о которых здесь идет речь, определенным образом упорядочены, они образуют системы, – это довольно ясно уже и из приведенных примеров, а как увидим ниже, эти системы еще и до некоторой степени аналогичны системе языка. (Не случайно только что упомянутый американский этнограф Э. Т. Холл назвал свою книгу об этом предмете «Язык пространства».) Наиболее четко эта идея была сформулирована именно лингвистами: «Совокупность обычаев какого-нибудь народа всегда отмечена особым стилем. Обычаи образуют системы. Я убежден, что эти системы не существуют в неограниченном количестве и что человеческие общества, подобно отдельным людям, никогда не создают чего-либо абсолютно нового, но лишь составляют некоторые комбинации из идеального набора возможностей,  который  можно  исчислить»,  – писал в 1943 г. датский лингвист В. Брёндаль 4. Хотя с мыслью В. Брёндаля об историческом творчестве, как и с его пониманием языка, может быть, и нельзя полностью согласиться, но его рассуждения об аналогии между системой обычаев и языком, притом языком высоко формальным («исчислением»), весьма примечательно.

Легко привести и другие наблюдения, подобные этим, над отношением людей к времени, цвету, пространству жилищ и общественных зданий и т. д. Время – не менее важная часть поведения, чем пространство. Телефонный звонок около 10 часов вечера во многих странах не может быть служебным. Гости чувствуют себя по-разному, смотря по тому, приглашены они до 5 дня или после. На официальных приемах время подчеркивается костюмом. Сам костюм, особенно его покрой и цвет, сообщают не меньше, чем манера вести разговор.

О цвете как роде языка, то есть прежде всего о значениях цветов, всем известно так много, что ограничимся только одним примером. (Чехов. Три сестры, I):

«Наталия Ивановна входит; она в розовом платье, с зеленым поясом.

Наташа. С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно...

Ольга. Полно, у нас все свои. (Вполголоса, испуганно): На вас зеленый пояс Милая, это нехорошо

Наташа. Разве есть примета?

Ольга. Нет, просто не идет ... и как-то странно ...

Наташа (плачущим голосом). Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый. (Идет за Ольгой в залу) ».

Все будущее столкновение трех сестер с Натальей, – двух миров, двух культур –дано здесь сразу, в этом цветовом конфликте. Отношение людей к пространству отчетливее всего проявляется в архитектуре, которая позволяет подметить, как меняется это отношение в пределах одной культуры, например европейской, за сравнительно небольшое время.

Лариса Рейснер так описывала Зимний Дворец первых дней после революции: «И внутри никакие разрушения, разбитые окна, сорванные рамы  – ничего не отнимает у этой постройки плавный ход ее галерей, соразмерность стен и потолков, полукруги зал и, прежде всего, изумительное, единственное в мире расположение тени и света.

На пороге каждой комнаты вы сразу замечаете окна: они высоки и цельны, и каждое с тяжелыми складками кружева или сукна, отодвинутыми на две стороны, напоминает сцену, живую, открытую сцену.

Все остальное  – камин, люстры, мебель – возведены и поставлены так, чтобы со всякого места зрителю открывалась новая перспектива, свой собственный кусок декорации: бледного неба, Невы, биржи и крепости. Концертные и бальные залы, вечерние и ночные комнаты из золота и малахита лежат в сердцевине здания. Круглые, накрытые куполом, сосредоточенные и замкнутые в себе.

Зеркала заменяют здесь то, что для внешних, наружных покоев делают окна. Всякая связь со внешним миром разорвана, город бесконечно далек, ни один из его гудков и колокольных звонов сюда не проникает. Как на дне морском, покоится жемчужная ротонда посреди призрачного царства лестниц, коридоров и зал. Зеркала, которыми она переполнена, дробят искусственный свет, как сонные, соленые, к самому дну прижатые воды» 5.

Сравним с этим современные здания, например театр Советской Армии в Москве, где стена, отделяющая кулисы сцены от зрительного зала, – внутренняя стена, обращенная в зал, сделана как наружная, как бы из крупных глыб серого камня.

Еще отчетливее проявилась та же, неуклонно развивающаяся тенденция в планировке «подвижного театра» в Доме культуры города Гренобля (Франция), построенного в самые последние годы 6.

В этом театре зрители, а не актеры, находятся внутри сцены. Решетчатый потолок позволяет ходить по нему сверху, кабина режиссера подвешена к потолку как «глубоководный батискаф», стереофоника дополняет но вый пространственный эффект. Этот принцип планировки театрального пространства соответствует новому пони манию театра вообще, самого театрального искусства (см. ниже, гл. III, 7).

Но может быть еще ярче, еще нагляднее это новое обращение с пространством в учреждениях бытовых, в кафе, закусочных, каких много строится в последнее время: вы сидите за столиком в зале, отделенном от наружного пространства только огромными, от пола потолка стеклами. Этой преграды как бы нет. Зал отделяет от кухни или от другой части зала стена из тёса или грубого, нарочито необработанного камня. Эта стена внутренняя, но она кажется наружной: наружной как нет, а внутренняя подчеркнуто наружная. Пространств как бы вывернуто наизнанку. Внешнее и внутренне пространства сознательно спутаны, слиты, границы между ними нет, вы внутри и одновременно как бы здания, – полная противоположность интерьеру Зимнего Дворца, каким описывает его Рейснер.

Но в этой разнице планировок не только разница стилей – здесь разный взгляд на мир.

Оноре де Бальзак, тончайший наблюдатель человеческой натуры, замечавший такие подробности поведения, которые ускользали от ученых психологов и физиологов (ведь он, как теперь считают, предсказал открытие ферментов), написал в 1833 году трактат «Теория походки»7. Он так определял свою задачу: «Я решил просто подмечать следствия, производимые вне человека его движениями, какова бы ни была природа этих явлений, описывать их и классифицировать. Затем, когда анализ будет закончен, вывести законы идеальной красоты» в движениях и составить свод их для тех, кто желает внушить благоприятное впечатление о себе, своих нравах и привычках, ибо походка, по моему убеждению, – точное указание на образ мыслей и жизни»8.

Один из очерков этого трактата Бальзак отвел французскому писателю Фонтенелю, прославившемуся – своей воздержанностью, умеренностью во всем и долголетием (он жил с 1657 до 1757 г.). Свой жизненный принцип Фонтенель выразил такими словами: «Чтобы быть счастливым, надо занимать мало места и редко менять место». Отношение к людям и к себе здесь тесно переплетается с отношением к пространству и времени, последнее делается показателем первого. Бальзак назвал этот «принцип Фонтенеля»  – «азиатским». Во Франции времен Бальзака, когда революция стерла старые границы обособленных провинций, когда окрепло сознание единой национальной территории, когда был измерен меридиан и т. п., это отношение к пространству действительно должно было казаться «азиатским».

Полтораста лет спустя после Фонтенеля, у А. П. Чехова, в его знаменитом афоризме прозвучал новый принцип нового человека: «Принято говорить, что чело веку нужно только три аршина земли. Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку. И говорят также теперь, что если наша интеллигенция имеет тяготение к земле и стремится в усадьбы, то это хорошо. Но ведь эти усадьбы те же три аршина земли. Уходить из города, от борьбы, от житейского шума, уходить и прятаться у себя в усадьбе  – это не жизнь, это эгоизм, лень, это своего рода монашество, но монашество без подвига. Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа» (рассказ «Крыжовник», 1898 г.).

Отсюда четвертый вывод: устанавливая общее в раз личных знаковых системах, семиотика заставляет видеть всеобщую связь между принципами организации а) языка; б) материальной культуры (в нашем примере планировки пространства); в) духовной культуры (в нашем примере – духовного отношения к пространству, этики).

Описывая язык (подробнее об этом см. стр. 54), современные лингвисты сначала устанавливают отношение каждого элемента языка (например, слова) к другим таким же элементам данной системы. Это отношение составляет «относительное значение» данного элемента (называемое еще «значимостью», «ценностью», «десигнатом» или «концептом»). А уж потом определяют, к какому явлению внешнего мира, вне языка, относится этот элемент нашим сознанием, это как бы «безотносительное значение» данного элемента (называемое еще «денотатом», см. подробнее ниже, II, 3; III, 1). Например, у русского слова «зеленый» относительное значение такое: «один из семи цветов солнечного спектра, между желтым и голубым», для разъяснения же безотносительного значения надо указать какой-нибудь предмет, который имеет цвет, называемый зеленым. В словарях обычно так и делается: «зеленый  – цвета зелени, травы, листвы» (Толковый словарь русского языка, под ред. проф. Д. Н. Ушакова). Теоретики (т. е. лингвисты) обычно исходят из относительного значения, а просто пользующиеся языком – из безотносительного, для них значение всегда связывается с каким-нибудь предметом, лежащим вне языка. Но сама эта разница в отношении к значению подмечается и описывается в семиотике. Так вот, очень интересно, что этот общий семиотический взгляд распространяется за пределы лингвистики и семиотики. Осознанно или неосознанно им начинают пользоваться писатели, писатели приписывают его своим героям (или открывают его у них), литературные персонажи формируют взгляды читателей, и семиотические идеи проникают в быт.

Доведенная до конца (или еще не до конца?), одно сторонняя семиотическая концепция языка и литературы как системы знаков, объединенных только внутренними отношениями, выливается в течение «абстрактной литературы», или «антиромана». В этой связи современный французский критик П. де Буадеффр справедливо заме чает: «Конечно, большинство наших писателей продолжает видеть в языке просто средство общения. Не враждуя со словами, они желают только одного: быть понятными без перифраз. От Мориака до Симоны де Бовуар и от Камю до Франсуазы Саган, огромное большинство романистов удовлетворено этим прозрачным посредником – языком – и лишь окрашивают его тонами своей палитры. Они хотят изображать действительность, даже когда намерены ее преломлять. Но появилось уже небольшое число романистов, несколько драматургов, десяток другой поэтов, отказывающихся принять для изображения окружающую нас действительность. Подставляя абстрактное вместо конкретного, ценности (т. е. «относительные, внутренние значения». –Ю. С.) вместо образов, они стараются разрушить реальность и покушаются и на сам язык. Теперь существует не только абстрактная живопись, но и абстрактная литература»9-10.

Подобно тому как есть внутренняя логика развития изобразительного искусства (историческая преемственность школ и методов), при известных общественных условиях доходящая до абстрактной живописи, так есть и внутренняя семиотическая логика развития словесных искусств, под влиянием определенных общественных, идейных и исторических условий, приводящая к абстракт ной литературе. И эту логику нужно знать, чтобы уметь правильно понимать и при необходимости критиковать эти явления.

[ 2002 ]